Center for Regional Studies
E-newspaper
Thursday, February 27, 2020
Be in the Swim!

Культурно-языковое пространство: состояние и ожидания

Ростислав Ищенко
Биография: 

Доклад президента Центра системного анализа и прогнозирования Р.В. Ищенко на первом (учредительном) форуме Лиги экспертов постсоветского пространства (Харьков 14 мая 2013 года)

Очевидно, исходя из формата и тематики форума, необходимо говорить о культурно-языковом постсоветском пространстве.

Во всяком случае, мы имеем право ожидать, что в силу общей многовековой истории, а также существенного совпадения политических и экономических процессов, происходящих практически во всех постсоветских государствах в последние двадцать – двадцать пять лет, развитие культурной сферы также имеет много общих черт.

Понимаю, что изложенный в первом абзаце доклада тезис может многими быть поставлен под сомнение. Поэтому хотел бы коротко остановиться на том, что я называю «существенным совпадением» политических и экономических процессов.

Конечно, коллеги вправе указать мне на то, что различия между прибалтийскими государствами и, например, Таджикистаном, значительно существеннее, чем, например, отличие Литвы от Польши или Таджикистана от Афганистана (при том, что Польша и Афганистан не охватываются термином «постсоветское пространство», если не трактовать его расширительно). Это, действительно так.

Однако, мы говорим о подобии процессов, а не о подобии культур. Несомненно, существенные различия наблюдаются как между материальными, так и между духовными культурами народов постсоветского пространства, многие из которых развиваются не одно тысячелетие. Даже политические культуры внешне во многом различны. В бывших союзных республиках сегодня можно найти едва ли не весь спектр политических систем, известных миру. Здесь и парламентская демократия, и сильное президентское правление (в разных его вариантах) и восточная деспотия, и даже клановое правление.

Однако всё это многообразие систем создавалось в рамках одного процесса – демонтажа советской экономической и политической модели, под лозунгами «возвращения к истокам» и «восстановления национальной идентичности». Даже в Белоруссии, счастливо избежавшей поиска «национальной идеи» в 90-е годы, ныне набирает силу откровенно поддерживаемая властью кампания идеологической «белоруссизации», обращённая в основном на молодёжь, то есть ориентированная на переформатирование будущего.

Такое развитие событий было, в принципе, запрограммировано изначально заданными условиями задачи. Единое культурное пространство в СССР было плодом усилий советской социалистической системы и ориентировано на обслуживание её задач и идеологии. Если, например, до 1917 года, с точки зрения властей Российской империи, подданные Романовых из Средней Азии, с Кавказа и из Прибалтики существенно отличались друг от друга в культурно-религиозном плане и этим определялось различие их прав и социальных статусов в империи, то с точки зрения советской системы, узбек и латыш были равны в правах и обязанностях. Этим определяется их культурная унификация, как «советского человека» - представителя новой исторической общности.  В социальном плане оба они строители коммунизма, независимо от занимаемой должности, в плане религиозном, оба атеисты (в идеале, разумеется).

Напомню, что демонтаж СССР начался не как разрушение государства, а как разрушение идеологии. В тот момент, когда единая держава внезапно испарилась, на её территории проживало свыше 260 миллионов представителей «новой исторической общности». Но сама общность (её материальная и идеологическая базы) уже исчезала. В последние пару лет своего существования СССР уже двигался от коммунизма к капитализму, распад только ускорил это процесс. Следовательно, культурная матрица, заложенная в сознание людей («советский человек») перестала соответствовать общественно-политическим и экономическим реалиям, стала мешать новым элитам, формирующихся национальных государств заявлять своё личное право, на вчерашнюю общенародную собственность. Но на личностном уровне, на уровне самоидентификации эта матрица продолжала действовать и действует до сих пор (отсюда регулярное возмущение постсоветских «западников» засильем «совков» и «совкового мышления»).

Новые элиты не обладали устоявшимися политическими взглядами, не были достаточно идеологичны, чтобы системно бороться с данной матрицей. Более того, даже если бы они осознали всю глубину данного противоречия, у них не было достаточного политического и экономического ресурса, чтобы волевым решением начать резкую смену модели. Там же, где такие волевые решения были приняты, на периферии бывшего СССР, заполыхали гражданские войны, по результатам которых были проведены новые границы, пусть пока и не везде признанные. Прибалтика обошлась без горячего гражданского конфликта только потому, что местные русские долгое время были свято уверены, что быть людьми второго сорта в Риге, лучше, чем русскими в России. Не мудрено, что прозрели они (и то не все) с большим опозданием, поскольку это их заблуждение до сих пор разделяют многие русские (не только в «медвежьих углах», но и в Москве).

Таким образом, старая советская культурная матрица, объединяющая постсоветское пространство сохранилась, несмотря на её очевидное противоречие интересам новых национальных элит. Более того, с начала 2000-х годов, с постепенным возрождением России и со всё более заметным (особенно после 2008-го года) упадком Запада, данная матрица стала вновь идеологически востребована в самых широких слоях постсоветского населения и в самых разных постсоветских государствах, включая давно ЕСовскую Прибалтику.

В этот момент идеологическое противоречие стало противоречием политическим. Пока реинтеграция постсоветского пространства относилась к сфере нереального, противоречие между идеологической матрицей, определявшей сохранение единого культурного пространства и новыми политическими и экономическими реалиями, определявшими ускоренную ликвидацию единого политического пространства и стремление максимально ускорить экономическую дезинтеграцию, не особенно заботило новые национальные элиты. Они просто не замечали этого противоречия, а те, кто замечал, резонно полагали, что матрица автоматически сменится со сменой поколений, а пока ностальгические настроения народа, без возможности их практической реализации никому не мешают.

Однако, как было сказано выше, в течение 2000-х годов ситуация резко изменилась. Уже к 2003-2004 году стало понятно, что политическая и экономическая реинтеграция постсоветского пространства превратилась из умозрительной гипотезы в реальность – начались (пусть и медленные, и непоследовательные) практические процессы реинтеграции. В результате, сохранившееся единое культурное постсоветское пространство стало мощным дополнительным фактором, действующим в пользу реинтеграции. В свою очередь, даже эвентуальная возможность реинтеграции значительно укрепила позиции советской культурно-идеологической матрицы в обществе и определила неизбежность её дальнейшего укрепления и господства в обозримом будущем.

Надо отметить, что реакция не замедлила. Именно в это время режимы во многих постсоветских государствах становятся значительно более радикально националистическими, с уклоном в русофобию. Темпы национализации культурного пространства они пытаются максимально ускорить, определяя при этом не только Россию, как экономического конкурента и политического оппонента, но, и в значительно большей мере, русскую культуру и русский язык, как враждебные местной традиции, пытаются применить в отношении них теорию «позитивной дискриминации», объявляя их языком и культурой оккупантов, которые должны быть ущемлены в правах исключительно для «возвращения позиций» национальных культуры и языка.

Специально оговорюсь, что в рамки данного доклада не входит изучение вопроса насколько самостоятельным был почти одновременный приход к власти (в результате государственных переворотов) радикальных националистических режимов в нескольких постсоветских государствах. Можно лишь констатировать, что в данном случае интересы глобальных оппонентов России совпали с интересами дерусификаторов постсоветского пространства. Несущественным для данного доклада этот момент я считаю потому, что резкая «национализация» режимов произошла и там, где власть не сменилась.

Как я уже указывал выше, культурно-историческое и языковое единство к началу 2000-х годов осталось практически единственной скрепой постсоветского пространства, и именно оно давало идеологическое обоснование для старта процесса политической и экономической реинтеграции, когда такой старт стал возможен. Естественно, эвентуальная возможность восстановления геополитического потенциала СССР не радовала геополитических оппонентов России. Точно так же, новые национальные элиты (политические, финансовые, информационные, экспертные), чьё благополучие, в основном зиждилось на «поиске национальной идеи», демонтаже советского наследства и легитимации новой собственности, а также идеологическом обосновании новой внешнеполитической ориентации, чувствовали в процессах реинтеграции эвентуальную угрозу своему благополучию. Знакомый им мир должен был существенно изменится, и никто не мог им гарантировать успешность в новых условиях.

Между тем, нет никакой необходимости доказывать, что культурное единство постсоветского пространства возможно только на основе русской культуры и языка. Ещё со времён даже не СССР, а Российской империи именно русский – язык, на котором могут разговаривать между собой казах и украинец, узбек и молдаванин, таджик и литовец без переводчика. Ни один другой язык не способен играть на постсоветском пространстве такую объединяющую роль. Распространение языка определяет и распространение культуры. Ну а более распространённая, более универсальная, с большим числом носителей культура всегда склонна впитывать в себя и растворять культуры периферийные.

Точно так же, без российской территории (её промышленного, сырьевого, транзитного потенциала) невозможна экономическая интеграция (представьте себе Таможенный союз Казахстана и Белоруссии без России, пусть даже в него войдут остальные бывшие республики СССР). И точно так же более мощная и универсальная экономика, контролирующая более ёмкий рынок, при соблюдении всех возможных гарантий равноправия, будет в значительной степени определять правила игры. Просто потому, что успех и выживание более мелких экономик будут зависеть от её успеха. То есть, интересы более крупной экономики будут первичны даже для резидентов более мелких экономик, интегрированных с ней в единой пространство.

Понятно, что только Россия может обеспечить постсоветской реинтеграции достаточную политическую, дипломатическую и военную поддержку. Совокупный военный потенциал всех остальных постсоветских государств уступает российскому в разы, если не на порядки.

Таким образом:

1.     Сохранение единства культурно-языкового пространства в постсоветский период, было объективно обусловлено сохранением советской идеологической матрицы на уровне личностного восприятия действительности. До сих пор в постсоветских государствах (в тех из них, где президента и парламент действительно выбирают), голосуют за политиков, которые «должны» что-то «дать» той или иной группе избирателей, а лучше всему народу сразу и «по потребностям», а не за тех, которые предлагают создать прозрачные условия конкуренции, чтобы каждый мог сам заработать.

2.     Тем не мене именно это культурно-языковое единство, наложенное на уцелевшую идеологическую матрицу, делает процесс реинтеграции постсоветского пространства в принципе возможным, а в сложившихся на сегодня условиях и неизбежным (разумеется, неизбежным на данном историческом отрезке, пока открыто соответствующее окно возможностей). Без такого единства данный процесс шёл бы в разы труднее, а то и вовсе бы остановился.

3.     Поскольку данное культурно-языковое единство, в силу объективных исторических причин, базируется на русской культуре и русском языке, постсоветские национальные элиты, в силу личных эгоистических интересов (а зачастую и просто неадекватного восприятия действительности) с большей или меньшей степенью последовательности выступают с инициативами ограничения свободы распространения русского языка и русской культуры на подведомственных им территориях.

4.     Отсюда двойственное положение русских языка и культуры на постсоветских территориях. С одной стороны, особенно в среде элиты (а во многих случаях и в народе), он, зачастую, более распространён и употребляем, чем формально национальный язык. С другой стороны, граждане новых независимых государств, позиционирующие себя, как русские, русскокультурные или русскоязычные, рассматриваются собственными правительствами как потенциально нелояльные.

5.     Преодоление данного противоречия возможно только в рамках чёткого политического позиционирования: сторонник политической и экономической реинтеграции постсоветского пространства, не может не являться сторонником сохранения, расширения и укрепления русского культурно-языкового пространства в рамках бывших границ СССР, так как данный фактор (независимо от того понимают ли это политики и эксперты) является ключевым для успешности подобной реинтеграции. Одновременно, сторонники дальнейшей дезинтеграции, «национальных идей» и проектов, адепты различных «цивилизационных выборов» не могут не стремиться к всемерному снижению роли русских языка и культуры на постсоветском пространстве, поскольку замыкание их в границах Российской Федерации уничтожает саму идею единого культурно-языкового пространства, а, следовательно, серьёзно ослабляет и идею единого экономического и политического пространства.

Your rating: None Average: 4.7 (13 votes)